ПРОФИЛАКТИКА
КГУ «Центр психологической поддержки» управления образования Акмолинской области начал работать 18 апреля 2024 года.
Большая часть специалистов (сегодня их более 30) работает в режиме 24/7. Звонок от отчаявшегося подростка может раздаться и в самое темное время суток – перед рассветом. Кто-то предпочитает общаться по Ватсапу. Отвечают, конечно. Опять же – в любое время дня и ночи. Но по переписке очень сложно определить подлинное состояние ребенка. Важны интонации, паузы, слово, которое первым приходит на ум.
А всего с апреля по декабрь 2024 года поступило более 600 обращений. В этом году – уже около 1 700. После переезда центра в отдельное помещение, где буквально с порога погружаешься в атмосферу спокойствия, безопасности и надежды, гораздо больше стало не только тех, кто звонит, но и кто приходит, чтобы выговориться, попытаться понять «что со мной не так», «как жить дальше». Большая часть из них – подростки.
Сегодня мы беседуем с заместителем руководителя центра Инарой Ермухановой об одной из болевых точек – детских, подростковых суицидах.
Фото с сайтаkt.kz
– Инара Ибраимовна, каждый ребенок, решивший уйти из жизни, – наша общая боль. Но вопрос «почему?», как правило, повисает в воздухе…
– Да, это так. И вовсе не потому, что органы образования, прокуратуры (в каждом случае дело по статье «Доведение до самоубийства» непременно возбуждают) пытаются что-то утаить. Универсальных ответов в принципе нет. Каждая трагедия – индивидуальна.
С начала этого года в нашей области два завершенных суицида и пять попыток. Группы мобильного реагирования, в составе которых и психологи, и представители прокуратуры, проводят самый тщательный анализ.
Общим оказалось только то, что все семь случаев произошли в селах, все дети жили в полных со стабильным средним достатком семьях.
За исключением судьбы одного мальчика. Мама умерла, папа лишен родительских прав. Воспитывала мама отчима. Не обижала, но ему так хотелось обратить на себя внимание родного отца. Достучаться до него. Скорее всего, отсюда и попытка суицида: чтобы сообщили родному отцу…
Каких-то проблем в школе не было ни у одного из этих детей. Никаких признаков буллинга, конфликтов. И не были они замкнутыми, угрюмыми, не изменялось у них резко поведение.
Возможно, родители могли бы рассказать больше. Но к членам семей, где случилась беда, нельзя подходить с вопросами два, а то и три года. Это минимальный срок, за который можно хоть как-то если не пережить горе, то хотя бы смириться.
Только одна девочка в тот день, когда решила уйти из жизни, пришла попрощаться с мамой. Но мама не придала этому значения. И вряд ли через два-три года она перестанет винить себя.
– Простите, но получается, что как-то предотвратить эти трагедии невозможно?
– Вовсе нет. Я стараюсь акцентировать внимание на том, что нет и не может быть универсальных рецептов и рекомендаций. Ни у нас, ни в каких-либо иных странах и культурах. Суициды были всегда. Особенно среди взрослых. Но в бывшей нашей общей стране эта тема была табуирована. Вернее, информация была, но в научных публикациях, специальных изданиях, рассчитанных на специалистов. Думается, что это было отчасти оправданно.
Сейчас любая малейшая попытка или имитация таковой мгновенно разлетается по социальным сетям, собирая множество самых разных комментариев. Все это и подростки читают, а «эффект заражения» и элементарное детское любопытство никто не отменял.
Возвращаюсь к тому, что в случаях с суицидальным поведением выявить группу риска практически невозможно.
Но вывод из этого таков: надо развивать службы психологической поддержки, компетенции всех, кто работает с детьми, прежде всего – учителей… Нужно родителей повернуть лицом к своим детям, чтобы думали не только о том, как обуть-одеть, накормить-обучить, но были очень внимательны к их настроениям. При нашей всеобщей загруженности и современном темпе жизни это очень сложно. Но иначе нельзя.
– Куда смотрел школьный психолог? Почему допустил… Нередко мы слышим нечто подобное. И не только в случаях суицидов, но и буллинга, конфликтов между детьми.
– Да, к сожалению, мы сталкиваемся с такой точкой зрения. И не только со стороны людей, далеких от школы. Но и тех, кто хорошо знает, что в городской школе учеников – до 2 000 (а то и больше), а психолог один. И школа – не в селе, где все у всех на глазах.
Я 13 лет проработала в сельской школе, где училось около 200 детей. Понятно, что чуть ли не половина – в младшем звене. Мы все знали, что у одного из мальчиков родители пьют, бывает, что бьют. Изменить ситуацию в семье не могли. Мальчику старались оказать максимум внимания, а он держался особняком, на контакт с учителями и одноклассниками не шел. Но однажды кто-то услышал его слова: «Иногда так хочется зайти в сарай и из него не выйти».
Обратились к неформальному лидеру в классе: «Надо помочь». Тот взял его под свое крыло, мальчик стал в кружках, в общественной работе участвовать. Меньше дома бывать, настроение у него изменилось. В итоге все у него сложилось. Профессия, работа, семья.
Поэтому, как только мы переехали в Кокшетау и я стала работать в методическом кабинете областного управления образования, сразу начала говорить, писать, обосновывать: нужно пересмотреть штатное расписание школьных психологов. Одному, даже двум специалистам эффективно работать с таким количеством детей невозможно. Людей, убежденных в этом, немало.
Но нас услышали лишь недавно, только после резонансных случаев, громких процессов. Но пока все еще так: психологов один-два, а детей много.
В любом случае с каждым ребенком, тем более находящимся в кризисной ситуации, нужно работать коллегиально. В школе работают не просто учителя- предметники, а педагоги, изучавшие в вузе возрастную психологию.
Учитель математики встречается с детьми пять раз в неделю. Он просто не может не увидеть изменения не только в успеваемости, но и в настроениях каждого ученика. Что уж о классных руководителях говорить. Еще и социальные педагоги есть.
Именно от них школьные психологи должны получить тревожный звонок: «С ребенком что-то происходит. Надо подумать, как ему помочь».
Понятно, что речь не только о суицидальных настроениях. Они мгновенно и на пустом месте не возникают. До рокового решения – как минимум три этапа: суицидальные мысли, затем – намерения и лишь потом – действие. Заметить, перехватить на первых этапах сложно, но возможно.
Не снимая ответственности со школы, все-таки думается, что прежде всего это должны сделать родители. Кто как не они лучше знают своего ребенка. Во всяком случае, должны знать.
Говорим об этом с родителями в школах. Конечно, не в форме назидательных, академических лекций, а на диалоговых площадках. Часто слышим: «Да разговариваю я со своим ребенком. Я делами домашними занимаюсь, а он ходит за мною следом и все рассказывает».
Согласитесь, что в этом случае легко отвлечься, что-то упустить. Разговор – это когда рядом, глядя в глаза, наблюдая за реакцией. И правило «каков вопрос, таков ответ» тоже действует. На дежурное: «Как дела в школе?» мы и получаем дежурное: «Ок. Норм». А вот если в ответ на вопрос: «Что было сегодня хорошего в школе?» слышим: «Ничего», да еще не впервые, то это уже повод приглядеться к ребенку повнимательнее.
– Сталкивались ли вы с тем, что угроза самоубийством – средство манипуляции?
– Думаю, что любой психолог может привести примеры этому. Но и от таких случаев нельзя отмахиваться. Угрожая самоубийством, ребенок может приблизиться к черте: «Ах, не верите? Я докажу».
Один пример. Обратилась к нам школа: ребенок третий день не посещает занятия, родители на связь не выходят. Восьмиклассник в этой школе начал учиться в конце прошлого учебного года. Семья – мама с пятью детьми – переехала в Кокшетау из села. Мальчик очень отличался от городских сверстников. И не только одеждой и отсутствием гаджетов.
Поводом к переезду стала трагедия – отец закончил жизнь самоубийством. Долго шантажировал, а потом все-таки спрыгнул с девятого этажа. До этого, опять же, пил, бил. Мальчик, о котором мы говорим, младший. Единственный из всех детей похож на отца, только к нему погибший относился с любовью. И он сильнее всех страдал из-за потери.
Мама – по сути, несчастная, много страдавшая женщина, начала устраивать свою личную жизнь. Согласилась на условие нового мужа – ее дети должны жить отдельно. Старшие сыновья уже работали, младший жил с братьями.
И звонит он маме: «Я стою на крыше девятого этажа, сейчас прыгну». Мама примчалась – сын спокойно сидит на диване. Что это, если не крик: «Я есть! Я скучаю».
И с мамой, и с мальчиком продолжаем работать. Со старшим братом – на связи. Он стал для него тем самым значимым взрослым, который так нужен подростку. Сейчас парнишка в девятом классе. В дальнейшем хочет поступить в сельскохозяйственный техникум, заниматься разведением лошадей. «Как папа».
– В штате вашего центра есть и медицинские психологи. Почему?
– Потому что «сапоги должен тачать сапожник». А суициды часто являются следствием не столько психологических, сколько неврологических, психиатрических проблем.
Повышенный уровень тревожности, перерастающий в депрессию, беседами, вниманием не излечишь. Вот их как раз (в том числе и по телесным признакам) помогают определить медицинские психологи, владеющие азами клинической психологии.
Если признаки налицо, пусть даже в начальной стадии, – к детскому психиатру.
Но от родителей чаще всего слышим: «Мой ребенок не псих, он возьмет себя в руки. А диагноз поставят – это уже на всю жизнь». Убедить в том, что это не так, что ребенок нуждается в психиатрической помощи, очень сложно. Часто вообще не удается. И это тревожит.
Беседовала Нина МИТЧИНОВА.
Фото из личного архива.
